Борис Картавин [сокр. изд. 1971 г., худож. Ю. М. Шабанов] - Владимир Дмитриевич Ляленков

— Нет.

Мы с Диной молчим.

— Пап, немцы наступают, — сообщаю я.

— А ты что? Боишься?

— Я не боюсь, но у нас нет оружия…

Сосед отца по койке с перевязанной головой засмеялся:

— Это твой?

— Мой.

Нам нужно уходить.

— Ему сейчас лет шесть бы прибавить, — говорит отец, когда мы уже за дверью.

Нужно сбегать посмотреть, что где творится, но наш дом уже близко, и я замечаю, как к нам пошли какие-то военные. Иду, приоткрываю дверь. Мама подкладывает дров в плиту. Женщина в гимнастерке стоит спиной ко мне и стучит ножом по столу. Вторая расставляет на большом столе стаканы и тарелки. Бабушка сидит не на табуретке, а на кровати. Военные в одних майках. Двое из них на корточках, а тот, который смеялся у погреба, на коленях. Перед ними карта.

— Ну вот мы и опять встретились! — говорит, поворачиваясь, женщина, рубившая ножом на столе. Она смотрит на меня.

Делаю шаг назад.

— Ты что, не узнаешь меня? — говорит женщина.

— Таня… это ты? — говорю я. — Как ты непохожа!

Она грустно улыбнулась:

— Очень непохожа?

— Нет, не очень. — Я забираюсь на стул с ногами. — Ты, наверное, голодала?

— Я похудела?

— Еще как, Таня!

— Ну, сошлись, — смеется мама, — он-то тебе все расскажет.

— Я страшная? — спрашивает Таня.

— Нет, Таня. Ты ранена была?

— Я болела. Расскажи мне, как вы добирались сюда… Ты такой же… — Она легонько ударяет меня по носу кончиком ножа.

— Я все время такой же, Таня, — говорю я. — Ты где болела: на фронте или в тылу?

— В тылу, — вздохнула она, — ну, рассказывай…

Наша беседа длится долго. Прерывают ее далекие-далекие взрывы, от которых слегка позванивают стекла. По улице проехала от вокзала санитарная машина. Таня кончает рубить лук, режет редиску. Все садятся к большому столу. Мама накладывает нам с Диной по тарелке картошки, редиски и усаживает за кухонный стол. Как ни прислушиваюсь, из разговора военных ничего важного не могу уяснить. Тот, что смеялся, весело рассказывает, разливая по стаканам водку, как он достал у какого-то шофера эту водку. Подруга Танина сидит, не сняв черного берета.

— Вторую неделю не снимаю, — говорит она, — хоть бы челка скорей отросла.

Оказывается, она острижена, как мальчишка.

— Лиза, сыграй что-нибудь, — предложила ей Таня.

За плитой лежит гитара. Лиза взяла ее, перебрала струны и запела густым голосом: «Перебиты, поломаны крылья…»

Когда все выходят на крыльцо, из разговора удается наконец понять: немцы близко, и теперь до самого Дона их остановить не сумеют. За Доном наших войск много, и дальше немцев не пустят.

Стою позади взрослых, делаю вид, что смотрю на сараи, а сам слушаю.

— Страшно опять ехать, — говорит мама, — но в этом городе оставаться нельзя: здесь нашу семью хорошо знают.

— Ничего страшного нет. За Дон увезет вас Дмитрий… Вернется не сюда, так в Ольховатку.

— Еще у нас есть время, — сказала Лиза, — может, на реку сходим?

Мама возвращается в дом. Компания прямо через дворы направляется к реке. В городе странная тишина. Как перед сильным дождем. Ветер нигде не шевелится. Иду в комнату.

— Мам, что-нибудь… Витьке надо снести.

— Возьми на столе.

Она садится на кровать и сидит молча.

Забираю банку консервов, в тарелку накладываю картошки, редиски и несу Витьке. Он один. Лежит и смотрит молча. Отодвигаю подушку, ставлю ему еду и подаю ложку.

— Ничего не болит?

Он качает головой:

— Нет, не болит. Мать и Зойка пошли искать новую квартиру. Мы переедем отсюда.

— Мы совсем уезжаем, — сообщаю печально. — И Козырь, наверное, уедет. У него отец партийный.

Витька ест молча.

— А ты не езжай. Давай вместе сбежим?

— В лес?

— В лес. Там пещер полно. Лягву подговорим.

Молчу.

— Нет, Витька, — говорю я. — От взрослых сейчас нельзя убегать. У них и так горе, а тут мы еще. Я раз убегал, теперь не хочу… Поедем лучше с нами. За Дон переберемся, там наших войск полным-полно. А как подрастем, тогда вместе со взрослыми будем драться.

Послышался гул самолета. Выглядываю через пролом в стене. Маленькая железная птичка сделала круг над городом и улетела. По улице прошла колонна бойцов.

— Нет, — говорит Витька, — мать сказала, что никуда мы не поедем. Куда нам ехать?

— Ты немцев не бойся, — говорю я, — в случае чего убегайте в лес.

Пришли Клавдия Ильинична и Зоя. Они забрали с плиты узлы и ушли, не сказав нам ни слова.

Военные с реки возвращаются поздно. Вместе с ними появляется и отец. Ночь спим спокойно. Утром военные уходят к мосту. Там они будут закладывать мины. Среди дня приезжает отец на лошадях. Мама выносит узлы и кладет в телегу. Пришла с костылем в руке Вера Александровна. Хромает она не сильно.

— Мы с тетей Варей опять вдвоем остаемся, — сказала она, присаживаясь на порожке.

До вечера они беседовали с мамой. Приходили Таня и Лиза. Они переоделись в гражданское и, простившись с нами, ушли.

— До свиданья! — крикнул я еще раз, выбежав за ворота.

— До свиданья! — Таня помахала рукой.

С Витькой я не попрощался: когда забежал к нему в комнату, там никого не было.

Глава седьмая

Выехали поздно вечером. Казалось, мы одни будем ехать, но у кирпичного завода встречаем десятка два подвод с женщинами. Пристраиваемся к ним и с полчаса стоим. На одной подводе я вижу Козыря. Он сидит верхом на длинном узком мешке и спокойно жует коржик. Забираюсь к нему.

— А Лягва не поехал?

— Нет.

Мать Козыря высокая, полная и красивая. Когда я заходил к ним домой, она особенно была красивая, теперь не такая. Волосы у нее растрепаны, кое-как собраны под платок, она взволнована.

— Нужно ехать! Нужно ехать! — твердит она. — Александр! Александр! Ну что такое?

Отец Козыря стоит у конторы завода, разговаривает с мужчинами.

— Александр!

Он отмахнулся рукой.

Беженцы суетливо бегают от воза к возу.

— Шура, сколько это ехать?

— Ой, да не знаю!

— Может, подождем с отъездом?

— Надо ехать. Ехать надо!

Возы полны мешков, узлов. У некоторых прихвачены и матрацы.

— Чего не едут? — спросил я Козыря.

— Ждут сообщения.

— Какого?

— Не знаю.

Из конторы выскочил низенький, сухой человек в высокой фуражке, что-то сказал, и люди побежали к телегам. К нам подходят отец Козыря и мой, мой отец говорит ему, кивнув на узлы:

— А что гору навалил? Все равно побросаешь. Зря лошадей заморишь.

— А это во́т, — кивнул отец Козыря на жену.

Еду вначале с Козырем, потом перебираюсь к себе: лошадям Козыревых везти действительно тяжело.